С наступающим, как говорится

Пока нет комментариев

Буквально месяц назад умер мой дедушка. Родственников, кроме моей семьи, у него больше нет. Мать и отец уехали в командировку, и похороны пришлось устраивать мне. Сразу скажу дед был атеист, за что я его особенно уважал, я и сам неверующий. Перед смертью он попросил похоронить его без всей религиозной мишуры. Я долго объяснял в похоронном бюро, что отпевание не нужно. Потом прощание в морге, близких родственников, кроме меня, больше не было, так что все прошло крайне спокойно. Попрощались, труп положили в гроб и поехали на кладбище. Когда весь народ вышел и я сказал, что мы хороним деда минуя, церковь, начался такой трэш, словами не передать. У бабок припекло. Начали орать на кладбище и донимать меня. Потом к бабкам могильщики подключились. "Как так, все отпевают... Надо же". И все в таком духе. Могильщикам я сказал, что ещё хоть одно слово и они лишатся работы, я сам закопаю дедушку. А бабкам — что это было желанием деда и на этом точка. Закопали гроб и я сказал всем расходиться по домам, после чего столкнулся с ещё большим недопониманием и агрессией. Как же я мог забыть про поминки?! Да мне похуй на них. Но вот им оказалось не похуй. "Никакого нажиралова не будет!" — говорю я в толпу бабок. Все начали расходиться, причитая при этом, что будут ставить мне свечки за упокой, классное православие, да? Позже я все происходящее проанализировал: некоторым людям религия настолько выела мозг, что они не могут (не хотят) уважать волю усопшего. Вот так надо, плевать, что он атеист, так все делают. И постоянно нужно навязывать, сука, навязывать свою веру. Бесит. Спасибо, я закончил

Пока нет комментариев

Запреты являются главной функцией государства, важной функцией религии и священной обязанностью гражданина (у каждого ведь обязательно есть мнение — чего бы еще такого запретить). Наиболее волнующими умы объектами запретов являются оружие, наркотики и сексуальные услуги. Те самые темы, при обсуждении которых рациональные аргументы переплетаются с архаичными предрассудками, зачастую отменяя саму возможность разумной дискуссии. Но именно на их примере недостатки запретительства высвечиваются наиболее ярко. В одной давней передаче, посвященной дебатам вокруг легализации наркотиков, зрительница озвучила характерную позицию по теме. Она заявила, что согласна со всеми аргументами в пользу легализации, однако мораль не позволяет ей принять такую позицию. Тем самым, дала чудное определение своей морали — это нечто, что блокирует работу разума. Существует множество рациональных аргументов в пользу того, что все три явления должны быть легальны: 1) Торговля стрелковым оружием дает стимул к развитию промышленности и способствует общественной безопасности. Исследования показывают, что свободное оружейное законодательство является одним из тех факторов, которые снижают уровень насильственной преступности. Легальные стволы изредка попадают в руки психопатов, но 99.9% единиц гражданского оружия используются для мирной стрельбы по мишеням, а то и просто пылятся в шкафах. 2) Голландия является бельмом на глазу у всех борцов с наркотиками. Нидерланды легализовали некоторые виды психотропных веществ, декриминализировали остальные... и не превратились в один большой наркопритон, как им прочили. Сейчас Голландия одна из самых безопасных стран мира. Им удалось не только социализировать наркоманов, но и снизить их количество. На фоне этого американская доктрина war on drugs обернулась миллиардными тратами и забитыми под завязку тюрьмами с нулевым выхлопом на выходе. 3) Если оружию и наркотикам еще можно приписать реальный вред, то вред сексуальной индустрии сугубо воображаемый. И запретительство в этой сфере зиждется лишь только на соображениях морали. Зато очевидно, какой вред приносят запреты работникам самой индустрии, лишая их государственной защиты и отдавая в руки бандитов (в том числе — бандитов в полицейской форме). Нередко встречается вариант, когда человек фанатично выступает за легализацию одного, но столь же фанатично — против всего остального. Американские консерваторы превратили оружейную Вторую Поправку в культ, но готовы тратить миллиарды народных денег на защиту «общественной нравственности» и содержание жлобов из DEA (агентство по борьбе с наркотиками). Социал-демократы за сексиндустрию и наркотики, но против оружия. А еврофеминистки стоят за криминализацию сексуслуг, но не откажутся от хорошего косяка (если тот не скручен мужской шовинистической свиньей, конечно). Что же объединяет этих людей? Какая же у них общая мораль? Я пришел к такому выводу: это убежденность в злонамеренности человека. Будто бы человек является диким зверем, и только суровые запреты с перспективой публичного четвертования удерживают зверя в клетке. Оружие? Да все друг друга перестреляют! Наркотики? Все станут наркоманами! Проституция? Все пойдут в проститутки! Да и вообще, экономическую деятельность человека следует окружить глухим частоколом запретов, ведь эта подлая скотина в условиях свободного рынка обязательно примется жестоко эксплуатировать собратьев. В основе лежит страх. Страх перед человеческой природой. Страх физиологически схож с агрессией, которая и является стандартным ответом на раздражитель — запретить, ограничить, наложить табу. Но так ли плох человек? Совсем другие обезьяны На планете обитает несколько миллиардов людей, убежденных, будто человек был создан сверхъестественным существом, затем искушен другим сверхъестественным существом, именно поэтому (внимание, логика!) только соблюдение религиозных табу тысячелетней давности удерживает нас от падения в пучину насилия и разврата. Шутка в том, что даже старые научные концепции во многом копировали эти представления. В 19-ом веке дедушка Фрейд выдвинул гипотезу, согласно которой человеческая психика состоит из трех частей. Супер-эго, сотканное из общественных запретов, сдерживает напор первобытных инстинктов, идущих от «внутреннего зверя» Ид, а взмыленное Эго вечно мечется между ними. Звучит правдоподобно. Пока не задашь простой вопрос — что это за инстинкты и откуда они взялись? Все слышали, будто «человек произошел от обезьяны». На самом деле, человек и есть обезьяна, имеющая с другими обезьянами общих предков. Что характерно, тоже обезьян, только вымерших. Наиболее близкими собратьями в большой обезьяньей семье для нас являются шимпанзе. Наш с ними общий предок жил всего-то шесть миллионов лет назад. Шимпанзе существа агрессивные, большую часть времени проводят в борьбе за социальный статус и в коллективных набегах на соседей. У шимпанзе царит промискуитет, а самки находятся в подчиненном положении. Им также свойственен каннибализм — могут скушать представителя другой стаи (предварительно забив его до смерти), а иногда находятся уникумы, которые не прочь полакомиться детенышем собрата. Долгое время бытовала точка зрения, будто вымершие предки человека — это такие большие шимпанзе с маленькими яйцами. На человека проецировали и всю социальную структуру — от промискуитета до статусных игрищ (отсюда пошли дурацкие представления об альфа- и омега-самцах, которые обязательно обнаружатся в любой книжонке «по психологии»). Ну как такого оставишь без присмотра, да еще и с оружием? Первый удар эти представления получили с открытием бонобо или карликовых шимпанзе (общий предок шимпанзе и бонобо жил около миллиона лет назад). И когда за исследование бонобо взялись всерьез, выяснили: если для шимпанзе «вся жизнь — борьба», то бонобо предпочитают заменять конфликты сексом, а иерархию — эгалитаризмом. При этом бонобо куда сообразительнее своих агрессивных родственников. По сей день самец бонобо по кличке Кандзи остается самой умной, после человека, обезьяной на планете (знает слов больше, чем средний российский полицейский). Однако, либертинские повадки бонобо напугали ревнителей нравственности еще больше, чем каннибальские наклонности их собратьев. Кипели споры: к кому же из двух родственников были ближе предки человека — к агрессивным каннибалам или к сексуальным маньякам? К чему мы вернемся, если перестанем слушать церковь, государство и прочее начальство? Суровые консерваторы симпатизировали воинственным шимпанзе, восторженные хиппи — любвеобильным бонобо. Так и продолжалось, пока в 80-ые годы антрополог Оуэн Лавджой не объяснил - предок человека (ардипитек, 4.4 млн. лет) не был похож на шимпанзе. Он пошел совсем другим путем — путем моногамии. Ардипитеки формировали устойчивые пары, в которых самки заботились о детенышах, а самцы о прокорме семьи. Половой отбор самцов способствовал проявлению доброты и заботы, а вовсе не «доминантности». Необходимость силовой конкуренции за самок отпала, клыки самцов уменьшились, вслед за уровнем агрессии как таковой. Это открыло возможности для сотрудничества и дало сильнейший толчок к развитию языка и интеллекта. В результате вы читаете эти строки, а наши эволюционные родственники продолжают прыгать по веткам. Наш жуткий «внутренний зверь», которого веками якобы сдерживают социальные институты, религиозные предписания и таинственное Суперэго — миролюбивый альтруист-семьянин. Ни каннибализма, ни разнузданных оргий. Сплошная скука. Инстинкты? Не, не слышали Еще интереснее обстоит дело с инстинктами — у нас их просто нет. Согласно строгому определению этологии (науки о поведении животных), инстинкты — это врожденные поведенческие структуры, причем достаточно сложные (не путать с рефлексами — простыми реакциями на раздражитель). Например, брачный танец или агрессивная демонстрация. Существует «принцип инстинктивного смещения» — заученная реакция смещается в сторону инстинкта, если хоть чем-то на него похожа. Это может как мешать обучению, так и способствовать: социальные инстинкты лошадей позволили их одомашнить, просто подменив вожака человеком, тогда как с зебрами не удалось провернуть ничего подобного. Но у человека не наблюдается такого смещения. Вместо инстинктов у нас стереотипы, возникающие при обучении и воспитании. Этим объясняется многообразие социальных структур в разных концах планеты, существование множества примитивных племен с самыми дикими нравами. Поборники концепции «внутреннего зверя» радуются до слез, когда удается обнаружить очередного педофила-каннибала, затерянного в джунглях Амазонки. Но все эти чудные обычаи — плод адаптации к враждебным условиям. Долго ли вы протянете в джунглях Амазонки, будучи добряком и альтруистом? Ряд психологических экспериментов демонстрируют «человеческую природу» в неприглядном свете. Например, эксперимент Стэнли Милгрема, в котором подопытный, следуя приказам начальника в белом халате, готов был запытать человека током практически до смерти. Или знаменитый «стенфордский тюремный эксперимент» Филлиппа Зимбардо, прерванный на середине — подопытные «охранники» слишком уж замучили подопытных «заключенных». У этих случаев есть нечто общее — это ситуации, созданные посредством ограничений и запретов. Вооруженные «охранники» и безоружные «заключенные» в замкнутом пространстве — искусственная ситуация, в основе которой лежит страх и заведомое неравенство. А электрошок и белые халаты Милгрема... Если стэнфордские «охранники» озверели буквально за неделю, то что вы хотели от людей, которых всю жизнь учили беспрекословно подчиняться авторитетам на конвейере родители-школа-армия? Это вовсе наша дурная природа нуждается в ограничениях, а наоборот — дурные поведенческие стереотипы создаются путем запретов и ограничений. Помещая людей в заведомо неравноценные условия, создавая искусственный дефицит ресурсов, раз за разом подталкивая их к тому, чего они не стали бы делать по доброй воле. Уродливое поведение — продукт уродливой среды. Вроде ядовитых джунглей Амазонки, тюрьмы или армии. Запрещается запрещать Ситуация с оружием самая простая: либо оружие есть и у меня, и у соседа, либо у нас обоих его нет. Второй вариант дает иллюзию безопасности, но не учитывает того, что вооруженные люди все равно останутся (преступники и государство). Тем самым, складываются условия того самого «тюремного эксперимента» — одни вооружены, другие нет. Кто будет надзирать за надзирателями? Зимбардо? Опасность наркотиков обосновывают тем, что человек животное не только опасное, но еще и безвольное — в стремлении к удовольствиям загонит себя до смерти, ограбив походя соседей. За аксиому берется утверждение, будто наркотической зависимости нельзя сопротивляться. Эти воззрения основаны на старых экспериментах 60-ых годов — крысу помещали в специальный ящик (skinner box), а нажатие единственного рычажка вызывало инъекцию наркотика. Крыса нажимала, затем опять, и опять. А потом шла грабить других крыс и подсаживать на иглу крысят (на самом деле нет, конечно). Но группа ученых университета Симона Фрейзера вдруг задумалась... Вы неделями держите крысу в тесной одиночной камере, потом сажаете в ящик, где кроме рычажка ничего нет, и еще удивляетесь, что она становится наркоманкой? А если вас самих так? Они провели другой эксперимент. Нет, не забросили консерватора в одиночку тюрьмы Сент-Квентин с одним лишь шприцем в кармане, хотя это было бы интересно. Они поселили множество крыс в обширном вольере с кучей игрушек. Среди обитателей этого вольера, названного «Крысопарк» (Rat Park), желающих приобщиться к морфиновым радостям оказалось гораздо меньше, чем среди несчастных жертв одиночных камер. Морфиновой зависимости крысы предпочитали здоровый бег в колесе, общение с собратьями и прочий ЗОЖ со стрейтэджем. Окончательно миф о «непреодолимой зависимости» развеял доктор психологии и психиатрии Колумбийского университета Карл Харт (Karl Hart — между прочим, сам бывший наркоман и наркоторговец из черного гетто) — он провел эксперимент уже на людях, причем из «группы риска» (жители черного гетто). Каждое утро им приносили дозу кокаина, а затем предлагали выбор: либо еще одна доза прямо сейчас, либо деньги по окончании эксперимента. Большинство, как ни странно, выбирало деньги. Человеческий мозг по последним данным содержит 86.1 +/- 8.1 млрд. нейронов. Идея о том, что все многообразие возможных нервных связей и впечатлений можно подменить каким-то одним посторонним веществом — это очень смелая идея. Подменить может и можно, но сначала требуется отнять альтернативы, все до единой. Что же тогда создает тот негатив, который ассоциируется с наркотиками? Ограничения и запреты, создающие перекос в экономике. Они настолько взвинчивают цены, что мизерный процент выбирающих «рычажок» вынужден заниматься криминальной деятельностью для обеспечения своей копеечной (в иных условиях) потребности. Он отдаляется от социума, обрастая сопутствующими криминальными отраслями. Запретный наркобизнес настолько выгоден, что целые районы начинают специализироваться на его обслуживании (и даже целые страны — Латинская Америка, Золотой Треугольник, Афганистан — о чем, в частности, есть в известном докладе), лишаясь каких-либо альтернатив. Когда общество решает бороться с наркоманом — оно сажает его в клетку, словно крысу, тем самым только укрепляя его пристрастия. Замкнутый круг. Ну и сексиндустрия — по статистике, сексуального насилия гораздо больше именно в тех странах, где действуют законодательные запреты, религиозные табу и прочая духовность: Африка, Латинская Америка, Ближний Восток. Правоверные мусульманские страны лидируют по количеству порнографических запросов в Гугле. Так запреты защищают людей и воспитывают нравственность. Быть может, с защитой семейных ценностей они справляются лучше? Но, как мы уже выяснили, эти ценности появились раньше запретов (душка-ардипитек немного старше параноидальных ветхозаветных пророков). Также рискну предположить, что сексиндустрия, напротив, семейные ценности укрепляет. Ведь наличие вокруг дешевых сексуслуг автоматически подчеркивает значимость других вещей, эксклюзивных для семейной жизни, таких, как взаимное доверие. Ну, или умение готовить. Торговцы страхом Торговля оружием, наркотиками и порнографией — это прибыльный бизнес (особенно если он под запретом). Но далеко не такой прибыльный, как торговля страхом. В одних только США за 40 лет «войны с наркотиками» был потрачен триллион долларов и арестовано, в общей сложности, 45 млн. человек. Для сравнения — весь мировой рынок кокаина сейчас оценивается в 88 млрд. долл., а его потребители в 16-17 млн. чел. Целая индустрия (полицейская и тюремная) благополучно кормится за счет налогоплательщиков, напуганных выдуманной угрозой всеобщей наркотизации. А сколько политиканов сделали себе имя на обещаниях, наконец, победить наркотики? Едва ли их меньше, чем популистов из противоположного лагеря, вопящих о редких жертвах легального оружия, но не замечающих множества спасенных им жизней (за счет снижения уровня насильственных преступлений). Борьба за нравственность — другая хлебная тема, на которой паразитирует огромное количество неприятных существ. От арабских шейхов до функционеров РПЦ и ультраправых гопников. Все они стремятся напугать нас, заставить думать о себе хуже, чем мы есть. Журнал наркоборца Евгения Ройзмана пестрит новостями вроде «накуренный школьник зарубил топором бабушку». А сама мысль, что кто-то может выкурить косяк, не убив бабушку, кажется ему кощунственной. Новостная лента ФСКН выглядит примерно так же. Как целенаправленная попытка привить нам фобию. С целью ее последующей монетизации. Логика продавцов страха проста: ружье, висящее на стене, обязательно выстрелит, проституткой непременно станет ваша дочь, а сын — наркоманом. Но реальный мир гораздо лучше, чем кажется: в нем ружья ржавеют на стенах, в порноактрисы почему-то идут дочери высоконравственных мормонских семейств, крысы отказываются от морфия, наркоманы получают докторат в престижных университетах Америки, а свобода работает лучше запретов.

Пока нет комментариев

Как превратить ЛИЧНОСТЬ в пассивную БИОМАССУ

Стратегия фашистских концлагерей, которая отлично работает и сегодня.

Нацистская система в 1938-1939 годах – времени пребывания Беттельхейма в Дахау и Бухенвальде – еще не была нацелена на тотальное истребление, хотя с жизнями тогда тоже не считались. Она была ориентирована на «воспитание» рабской силы: идеальной и послушной, не помышляющей ни о чем, кроме милости от хозяина, которую не жалко пустить в расход. Соответственно, необходимо было из сопротивляющейся взрослой личности сделать испуганного ребенка, силой инфантилизировать человека, добиться его регресса – до ребенка или вовсе до животного, живой биомассы без личности, воли и чувств. Биомассой легко управлять, она не вызывает сочувствия, ее легче презирать и она послушно пойдет на убой. То есть она удобна для хозяев.

Обобщая основные психологические стратегии подавления и слома личности, описанные в работе Беттельхейма, я для себя выделил и сформулировал ряд ключевых стратегий, которые, в общем-то, универсальны. И в разных вариациях они повторялись и повторяются практически на всех уровнях жизни общества: от семьи до государства. Нацисты только собрали это все в единый концентрат насилия и ужаса. Что это за способы превращения личности в биомассу?

Правило 1. Заставь человека заниматься бессмысленной работой.

Одно из любимых занятий эсэсовцев – заставлять людей делать совершенно бессмысленную работу, причем заключенные понимали, что она не имеет смысла. Таскать камни с одного места на другое, рыть ямы голыми руками, когда лопаты лежали рядом. Зачем? «Потому что я так сказал, жидовская морда!».

(Чем это отличается от «потому что надо» или «твое дело выполнять, а не думать»?)

Правило 2. Введи взаимоисключающие правила, нарушения которых неизбежны.

Это правило создавало атмосферу постоянного страха быть пойманным. Люди были вынуждены договариваться с надзирателями или «капо» (помощники СС из числа заключенных), впадая от них в полную зависимость. Разворачивалось большое поле для шантажа: надзиратели и капо могли обращать внимание на нарушения, а могли и не обращать – в обмен на те или иные услуги.

(Абсурдность и противоречивость родительских требований или государственных законов – полный аналог).

Правило 3. Введи коллективную ответственность.

Коллективная ответственность размывает личную – это давно известное правило. Но в условиях, campкогда цена ошибки слишком высока, коллективная ответственность превращает всех членов группы в надзирателей друг за другом. Сам коллектив становится невольным союзником СС и лагерной администрации.

Нередко, повинуясь минутной прихоти, эсэсовец отдавал очередной бессмысленный приказ. Стремление к послушанию въедалось в психику так сильно, что всегда находились заключенные, которые долго соблюдали этот приказ (даже когда эсэсовец о нем забывал минут через пять) и принуждали к этому других. Так, однажды надзиратель приказал группе заключенных мыть ботинки снаружи и внутри водой с мылом. Ботинки становились твердыми, как камень, натирали ноги. Приказ больше никогда не повторялся. Тем не менее, многие давно находящиеся в лагере заключенные продолжали каждый день мыть изнутри свои ботинки и ругали всех, кто этого не делал, за нерадивость и грязь.

(Принцип групповой ответственности… Когда «все виноваты», или когда конкретного человека видят только как представителя стереотипной группы, а не как выразителя собственного мнения).

Это три «предварительных правила». Ударным звеном выступают следующие три, дробящие уже подготовленную личность в биомассу.

Правило 4. Заставь людей поверить в то, что от них ничего не зависит.

Для этого: создай непредсказуемую обстановку, в которой невозможно что-либо планировать и заставь людей жить по инструкции, пресекая любую инициативу.

Группу чешских заключенных уничтожили так. На некоторое время их выделили как «благородных», имеющих право на определенные привилегии, дали жить в относительном комфорте без работы и лишений. Затем чехов внезапно бросили на работу в карьер, где были самые плохие условия труда и наибольшая смертность, урезав при этом пищевой рацион. Потом обратно – в хорошее жилище и легкую работу, через несколько месяцев – снова в карьер и т.п. В живых не осталось никого. Полная неподконтрольность собственной жизни, невозможность предсказать, за что тебя поощряют или наказывают, выбивают почву из-под ног. Личность попросту не успевает выработать стратегии адаптации, она дезорганизуется полностью.

«Выживание человека зависит от его способности сохранить за собой некоторую область свободного поведения, удержать контроль над какими-то важными аспектами жизни, несмотря на условия, которые кажутся невыносимыми… Даже незначительная, символическая возможность действовать или не действовать, но по своей воле, позволяла выжить мне и таким, как я». (курсивом в кавычках - цитаты Б.Беттельхейма).

Жесточайший распорядок дня постоянно подгонял людей. Если одну-две минуты промедлишь на умывании – опоздаешь в туалет. Задержишься с уборкой своей кровати (в Дахау тогда еще были кровати) – не будет тебе завтрака, и без того скудного. Спешка, страх опоздать, ни секунды задуматься и остановиться… Постоянно тебя подгоняет отличные надзиратели: время и страх. Не ты планируешь день. Не ты выбираешь, чем заниматься. И ты не знаешь, что с тобой будет потом. Наказания и поощрения шли безо всякой системы. Если на первых порах заключенные думали, что хороший труд их спасет от наказания, то потом приходило понимание, что ничто не гарантирует от отправки добывать камни в карьере (самое смертоносное занятие). И награждали просто так. Это просто дело прихоти эсэсовца.

(Авторитарным родителям и организациям очень выгодно это правило, потому что оно обеспечивает отсутствие активности и инициативы со стороны адресатов сообщений вроде «от тебя ничего не зависит», «ну и чего вы добились», «так было и будет всегда»).

Правило 5. Заставь людей делать вид, что они ничего не видят и не слышат.

Беттельхейм описывает такую ситуацию. Эсэсовец избивает человека. Мимо проходит колонна рабов, которая, заметив избиение, дружно поворачивает головы в сторону и резко ускоряется, всем своим видом показывая, что «не заметила» происходящего. Эсэсовец, не отрываясь от своего занятия, кричит «молодцы!». Потому что заключенные продемонстрировали, что усвоили правило «не знать и не видеть того, что не положено». А у заключенных усиливается стыд, чувство бессилия и, одновременно, они невольно становятся сообщниками эсэсовца, играя в его игру.

(В семьях, где процветает насилие, нередка ситуация, когда кто-либо из родственников все видит и понимает, но делает вид, что ничего не видит и не знает. Например, мать, ребенок которой подвергается сексуальному насилию со стороны отца/отчима… В тоталитарных государствах правило «все знаем, но делаем вид…»- важнейшее условие их существования)

Правило 6. Заставь людей переступить последнюю внутреннюю черту.

«Чтобы не стать ходячим трупом, а остаться человеком, пусть униженным и деградировавшим, необходимо было все время осознавать, где проходит та черта, из-за которой нет возврата, черта, дальше которой нельзя отступать ни при каких обстоятельствах, даже если это угрожает жизни. Сознавать, что если ты выжил ценой перехода за эту черту, то будешь продолжать жизнь, потерявшую всякое значение». 72488_0

Беттельхейм приводит такую, очень наглядную, историю о «последней черте». Однажды эсэсовец обратил внимание на двух евреев, которые «сачковали». Он заставил их лечь в грязную канаву, подозвал заключенного-поляка из соседней бригады и приказал закопать впавших в немилость живьем. Поляк отказался. Эсэсовец стал его избивать, но поляк продолжал отказываться. Тогда надзиратель приказал им поменяться местами, и те двое получили приказ закопать поляка. И они стали закапывать своего сотоварища по несчастью без малейших колебаний. Когда поляка почти закопали, эсэсовец приказал им остановиться, выкопать его обратно, а затем снова самим лечь в канаву. И снова приказал поляку их закопать. На этот раз он подчинился – или из чувства мести, или думая, что эсэсовец их тоже пощадит в последнюю минуту. Но надзиратель не помиловал: он притоптал сапогами землю над головами жертв. Через пять минут их – одного мертвого, а другого умирающего – отправили в крематорий.

Результат реализации всех правил:

«Заключенные, усвоившие постоянно внушаемую СС мысль, что им не на что надеяться, поверившие, что они никак не могут влиять на свое положение – такие заключенные становились, в буквальном смысле, ходячими трупами…».

Процесс превращения в таких зомби был прост и нагляден. Сначала человек прекращал действовать по своей воле: у него не оставалось внутреннего источника движения, все, что он делал, определялось давлением со стороны надзирателей. Они автоматически выполняли приказы, без какой-либо избирательности. Потом они переставали поднимать ноги при ходьбе, начинали очень характерно шаркать. Затем они начинали смотреть только перед собой. И тогда наступала смерть.

В зомби люди превращались тогда, когда отбрасывали всякую попытку осмыслить собственное поведение и приходили к состоянию, когда они могли принять все, что угодно, все, что исходило извне. «Те, кто выжили, поняли то, чего раньше не осознавали: они обладают последней, но, может быть, самой важной человеческой свободой – в любых обстоятельствах выбирать свое собственное отношение к происходящему». Там, где нет собственного отношения, начинается зомби.

Пока нет комментариев